Русский

Страница находится в стадии строительства.

 

 

И.Т.Вук
«Поэзия»

Поэзия есть дыхание вечного существования,

свободы и сна праогня,

омовенная каплями праводы. 

Поэтический Волк

Волк всегда идёт передо мной,
ворона несёт чью-то память,
а сова смотрит из тьмы,
и знает то, о чём молчат.

Я иду,
и несу в кармане несколько слов —
их немного, но я берегу их,
как берегут последнее имя.

Волк не даёт мне склониться,
ворона не даёт забыть,
а сова молча знает:
человек жив, пока говорит.

Долгий день долгие борозды
Посвящение отцу Стояну и матери Марице

«Отдохни, матушка, передохни, отец!» —

детские губы с мольбою шепчут.

С востока

поднимается золотая звезда.

На лицах — соль от пота,

в руках — тяжесть земли.

Мотыга

ложится в ладонь,

как перо,

и пишет по Моравской земле

длинные строки борозд.

День за днём

уходит в поле.

Спина привыкает к боли,

руки — к мозолям,

а вечер

не спешит приходить.

В зените

горит золотая звезда.

В долгом дне

темнеют ладони,

и земля

молча принимает

этот труд.

«Отдохни, матушка, передохни, отец!» —

детские губы с мольбою шепчут.

Целую я трудовые руки,

что от мозолей

огнём горят.

Лёт блаженной Ласточки
Посвящение сестре Симке Вуликич

Лето сменится осенью,

осень уснёт под дыханием зимы,

а после придёт весна.

В её набухающих почках

уже дрожит

тепло.

Поэтому

храни в себе весну,

лети, лети,

моя милая Ласточка!

Пусть иней не тронет

глины твоего гнезда,

пусть северный ветер

не собьёт тебя с пути,

а гром, если придёт,

застанет тебя

уже в полёте.

Лети сквозь всё,

пока в твоём сердце

живёт весна.

И даже если зима

настигнет тебя в лёте,

пусть не отнимет

весну, что ты несёшь внутри.

Маленькая душа

Кто-то, быть может, с удивленьем скажет:

«Неужели стоит так говорить

о смерти маленького кота?..»

А тишина уже стояла рядом,

когда дыхание стало уходить.

И голову его я держал в ладонях

до самого конца,

пока он ещё дышал.

За миг до последнего дыханья,

за миг до вечной тишины,

он посмотрел на меня так тихо,

словно всё уже было сказано.

Ещё один миг —

и тишина

приняла его дыхание.

Он тихо мяукнул...

и стало пусто.

И в комнате,

где только что дышал,

стало холодно,

как в доме без огня.

Кто-то, быть может, с удивленьем скажет:

«Неужели стоит так долго помнить

о смерти маленького кота?..»

Но разве могли они знать,

что однажды я увидел в нём

того, кто ждал тепла.

Не знали они,

что однажды мы с отцом

нашли его

одного и голодного

у сельской дороги.

Не знали,

что однажды

он обрёл у нас свой дом.

И в его тихом взгляде

жило доверие

к нашим рукам.

Они не знали:

вместе с ним

в наш дом пришло ещё одно тепло.

В его маленьком сердце

жило тихое счастье.

И потому,

когда он уходил,

я держал его голову в руках.

И тихо, как когда-то в дверь,

вошла в меня его тишина.

Поле за домом

Я всё ещё слышу поле за домом,

где ветер склонял молодую рожь.

Мать и отец у порога встречали закаты,

и вечер ложился на старый плетень.

Сестра, младшая, собирала цветы у межи

и несла их домой, как будто несла свет.

Колодец хранил имена и даты

тех, кто ушёл и не вернулся.

Я много ходил под чужими небесами,

искал своё детство в далёкой дали.

Чужая земля пахла не полями —

она пахла пылью моих скитаний.

Мне снились дороги, забытые лица,

тихая речь у родной реки.

Годы умеют менять наши тропы.

Память возвращает знакомые окна,

но прежняя дверь не открывается.

Однажды над тёмным перелеском

бесшумно раскрыла крылья сова.

Она смотрела долго и близко,

не мигая,

как смотрят в то, что не названо.

Потом исчезла,

не оставив ничего,

кроме тишины на месте взгляда.

На старом колодце сидела ворона,

когда первый снег заметал все пути.

Она не двигалась,

пока снег не лёг

на её же старые следы.

А ночью из чащи вышел мой волк.

Он долго стоял у холодной воды.

Не звал меня в стаю, не требовал ответа —

он смотрел на мои следы,

как смотрят на то, что уже не изменить.

Пускай мои годы рассыплются пеплом,

пусть их уносит предутренний ветер.

Пока моя душа узнаёт запах хлеба,

я всё ещё здесь.

Когда-нибудь стану травой у порога,

стану дождём на старом окне.

Но будет звучать над уснувшим полем

то, что осталось во мне.

Белая акация

Белела акация у старой мельницы,

и ветер нёс речную тишину.

Я уходил дорогою один,

оставив за спиной свою весну.

Ты молча провожала до плетня.

Не удержала — значит, не могла.

Белый цвет ложился на траву,

как будто память раньше нас жила.

У старого колодца — ворона.

Не каркала — смотрела мне вослед.

Она одна запомнила тот день,

когда дорога разделила нас.

Над рожью тихо поднялась сова.

Не звала ночь — лишь слушала поля.

Она одна ещё хранит в глазах

твои шаги, вросшие в эту рожь.

У кромки леса молча вышел волк.

Он не искал ни крови, ни беды.

Он лёг у старого пути в траве,

где не успел исчезнуть твой уход.

Теперь акация весной

роняет белый цвет у той реки.

Ворона вновь садится у плетня,

а волк уходит в сумерки один.

И только ветер между ветвей

несёт дыхание прожитых времён.

И белый цвет ложится на траву,

как будто кто-то ждёт меня ещё.

Любовь не умеет уходить

Я в лес пришёл под вечер —

не знаю сам зачем.

Наверно, сердце верит

дорогам и следам.

Сквозь ельник ветер выл,

далёкий и озябший,

и месяц, словно рана,

дрожал над облаками.

Я звал тебя беззвучно —

не голосом, душой.

Но лес молчал безучастно,

как будто был чужой.

И вдруг из тёмной чащи,

где стыла мгла стеной,

вышел мой серый странник —

мой волк, но чужой в этот миг.

Он посмотрел мне в душу

твоими глазами.

Я не пошёл за ним.

Лишь долго смотрел ему вслед.

Ты была в ветре над поляной,

в холодной тишине,

в луне, что ночью ранила

своим холодным огнём.

Над лесом кружила ворона.

Чёрное крыло

касалось темноты.

Она не звала меня.

Она уносила

твоё имя

дальше леса.

А там, на старой ели,

где ночь темней всего,

сидела тихо сова

и слушала ветер.

Я ждал от неё ответа.

Но зоркая птица молчала.

И только звезда рассвета

на серое перо упала.

Я вышел из леса один.

Утро лежало на снегу.

За мной темнели ели,

у дороги чернел волчий след.

А ветер всё ещё нёс

твоё имя

над полем,

над снегом,

над просыпающейся землёй.

И долго

не стихал.

После сна

Мне снилось: ко мне прилетела зябличка,

крылом коснулась моего лица.

Я не успел сказать ей ни слова —

лишь ночь качалась за тёмным стеклом.

В утренней мгле

молчала земля.

У окна

сидела ворона.

Она смотрела долго,

не отводя взгляда,

и в чёрных глазах

дрожала синева.

Я открыл окно.

Ворона не улетела.

Только ветер

прошёл по пустому дому.

У старого ключа

Там, где в траве пробивался родник,

где ветер хранил тишину над землёй,

мы встретились у старого ключа,

не зная, что ждёт нас у этой воды.

Ты стояла у тихой воды,

где склонялись зелёные ветви.

И долго смотрела на воду,

пока она тихо текла между камней.

Над старою елью проснулась сова,

когда над ключом затихал ветер.

Она неподвижно смотрела с ветвей,

и тень её дрожала на тёмной воде.

Вода текла между камней и корней,

не спрашивая наших имён.

Она касалась наших ладоней

и дальше текла, не меняя пути.

И годы пройдут над землёй молчаливо,

и ветер сотрёт наши следы у дорог.

Но родник останется в этой траве

и тихо продолжит свой путь.

То, что осталось с нами

(цикл стихотворений)

Волчья ночь

Я стою на краю тишины,

где сердце обручено с судьбой.

Над лесом протяжно завыл волк,

и эхо смешалось с осенней листвой.

Ты была там, где звучал этот зов,

не пугаясь ни тьмы, ни его тоски.

Волк не искал ответа —

он просто шёл по твоему следу.

Я не молил небеса.

Пусть тело однажды истлеет в земле —

эхо того воя

всё ещё живёт в этом лесу.

Совиная ночь

Над тёмной водой пролетала сова,

и ночь сохраняла дыхание дня.

Она не искала ни света, ни тьмы —

она различала незримую нить.

Ты стояла там, где молчали дороги,

где ветер хранил ещё живой твой след.

Сова над землёй сторожила тишину,

и ночь становилась глубже вдали.

Она охраняла этот след,

не тревожа тихого сердца.

Я больше не спрашивал небо о прошлом.

Ты осталась со мной —

в том следе, что сторожит сова.

Воронья ночь

Над старой дорогой кружилась ворона,

где ветер хранил позабытый след.

Она хранила имена,

что годы пытались стереть.

Ты стояла там, где остались следы,

где ночь опускалась на тихую землю.

Ворона смотрела с холодного неба,

не отпуская ни одного имени.

Над пустым полем ворона замолчала.

Время стёрло её собственный след —

но не имена, что она хранила.

Каменная ночь

Среди безмолвных древних камней,

где ветер касался холодной земли,

камни хранили тепло чьих-то ладоней,

коснувшихся их в тишине прошлых дней.

Ты подошла к ним тихим вечером,

когда над землёй опускалась тень.

Не будила уснувшие тени —

лишь прикоснулась к ним в тишине.

Камни молчали под холодной луной,

ветер ложился на древний след.

Всё, что однажды коснулось сердца,

стало частицей этой земли.

Когда завыл волк

В ту ночь, когда волк поднял свой голос,

и ветер дрогнул над старой землёй,

ты пришла ко мне без единого слова,

как огонь, возвратившийся в кровь.

Я много дорог оставил за спиной,

много зим сохранила душа.

Я нёс в себе долгую тишину,

пока не встретил тебя у огня.

Твои волосы падали мне на руки,

как тёмная река в ночной тишине.

Твоё дыхание было ближе молитвы,

и ночь становилась тише в тебе.

Я касался твоих ладоней,

касался волос и лица.

Под кожей, в такт дыханью,

дрожало что-то древнее.

В тебе была нежность весенней земли,

глубина непознанных вод,

как угли, что берегут древний жар,

как жизнь, что сквозь землю идёт.

И прошлое падало с наших плеч,

как снег с потемневших ветвей.

Ветер смешался с дыханием ночи,

и огонь становился сильней.

Наши тени слились у огня в одну,

а шаги позабыли путь назад.

Лишь ночь над землёй оставалась безмолвной,

и пламя дышало у наших ног.

Волк замолчал за тёмным лесом.

Ночь замерла в густой траве.

И только ветер ходил между нами,

касаясь остывшей земли.

Когда рассвет коснулся окна

и тень растворилась за дальним лесом,

я долго смотрел на пустую дорогу,

где ночь ещё пахла тобой.

А над землёй, где гасли следы,

ещё долго держалось тепло.

Ночь без имён

В ту ночь небо забыло наши имена,

и ветер дрожал у закрытых дверях.

Ты была так близко — не телом только,

но тайной, что старше всех слов.

Я искал в тебе не только нежность,

не только тепло твоего дыхания.

Твои волосы падали мне на плечи,

как чёрный шёлк в лунном свете.

Каждое прикосновение

становилось тише слов.

Мы забыли часы и расстояния,

забыли, кто первым назвал своё имя.

Два дыхания в ночной тишине

сливались, не зная границ.

Твои руки искали меня в темноте,

и жар наших тел говорил без слов.

Только ночь дышала в закрытой комнате,

и наши тени лежали на стене.

За окном, на голой ветке,

сидела ворона, не двигаясь,

как будто стерегла то,

что мы сами забыли.

Ветер касался закрытых окон.

Луна уходила за край небес.

А в тишине, что осталась между нами,

не было ни имени, ни срока —

но где-то за окном

их всё ещё кто-то помнил.

Жернов времени

Я вновь отыскал старую мельницу,

где речка неслышно текла меж лугов.

Колесо почернело от долгого времени,

и звёзды над крышей, как прежде, горели.

Внутри всё хранило дыхание прошлого.

Сквозь щели сочился пепельный свет.

И ветер ходил по пустому жилищу,

как будто искал чей-то забытый след.

У старого жернова что-то мерцало.

Не камень. Не капля осенней росы.

Я поднял находку — простую заколку,

когда-то державшую девичью косу.

И снова безмолвно дрогнула вода.

И снова зашумел сухой камыш.

Тот вечер вернулся ко мне на ощупь,

как вещь, что помнят пальцы, а не память.

Ворона, состарившаяся на этой крыше,

не шевельнулась, будто помнила больше меня.

Сова смотрела с ветвей, не мигая,

туда, где когда-то золотились косы.

Волк откликнулся за оврагом глухо,

не мне отвечая — ушедшей весне.

Я молча оставил заколку у жернова.

Пусть её время хранит без меня.

Мельница стала похожа на жизнь,

что давно перемолола и меня.

Земля помнит

Поэтический цикл, посвящённый Сергею Есенину

СЛЕД

В старых книгах — запах полей,
которым не дали имени.
Слова горят на страницах,
как сухая трава,
и сквозь них поднимается голос,
не принадлежащий времени.
Поэзия не пишется —
она проходит через человека,
как след ветра по снегу.

РАНА

Я слышу Русь не как имя,
а как рану ветра
в груди земли.
Берёзы стоят, как забытая любовь.
Слово здесь не учат — его помнят.
Лошадь идёт сквозь туман,
и я не знаю дороги вместе с ней.
Голос становится снегом и болью,
и не просит пощады.

ВСТРЕЧА

Я иду по земле,
где слова белеют, как снег,
и ветер читает меня вслух.
Тропа стирает начало.
Поле не держит ни имени, ни числа.
Только дыхание земли
поднимается из тишины.
И вдруг между ветром и светом —
ты стоишь.
Но не оборачиваешься.
И я остаюсь там же, где ты не смотришь.

ГОЛОС

Есть ночи, где Русь не произносится,
а стоит в горле
комком снега.
И деревья не стоят —
они идут сквозь меня,
как тени корней.
Я не ищу тебя в книгах,
ни в конце, ни в начале —
я ищу там, где голос ломается,
и человек не различает себя и ветер.
Слово — не слово,
а боль, не ставшая криком.
Если тебя нет —
ты стал тише дыхания.
И ветер проходит,
и я не удерживаю его.

НА МОГИЛЕ ЕСЕНИНА

Белая берёза склонена к ветру.
Имя — не знак тишины,
а след присутствия.
Сова молчит.
Ворона помнит.
Волк не принимает конца.
Я прихожу не к смерти,
а к тому, что не умещается в неё.
Если голос ушёл в землю —
он стоит в ветре.
И я стою рядом, и не знаю,
где кончается это место.

ЗЕМЛЯ ПОМНИТ

Я вошёл в этот древний край,
где дорога старше человеческих слов.
Над полями лежал туман.
Пахло сеном, рожью, дымом избы
и сырой землёй у порога.
У колодца стоял гнедой конь.
Он пил воду медленно,
словно в глубине её
ещё жили дороги прошедших лет.
Я коснулся его гривы.
И стало тихо.
Так тихо,
как бывает возле вещей,
которые помнят больше нас.
Белые берёзы
стояли вдоль пути.
Их ветви склонялись
над старой дорогой,
будто руки матерей,
провожающих сыновей
в дальний мир.
В маленьком окне
горел одинокий свет.
Там ждали.
Там любили.
Там ещё верили
в возвращение шагов.
За мной шли
мои верные спутники:
ворона над полем,
сова в тени берёзы,
волк на краю дороги.
Они не искали имён.
Они знали след.
И где-то вдали
зазвучала песня.
Не громкая.
Не для славы.
В ней был голос того,
кто у белой берёзы
искал не тени,
а родное дыхание.
Кто слышал в шелесте ветвей
не только шум листьев,
а разговор
с самой землёй.
Он пел,
пока старые поля
ещё помнили тепло рук,
пока дорога
хранила чей-то шаг.
В этой песне
была любовь,
не сумевшая удержать весну.
В ней была молодость,
рано познавшая осень.
Снег ещё не выпал.
Но холод уже жил
в траве.
Я остановился.
Ворона замолчала над полем.
Сова склонила голову
под белой ветвью.
А волк остановился
на старой дороге.
Он не искал человека.
Он слушал ветер.
И ветер прошёл по полям.
Не унося голос.

Триптих Сергею Есенину

I
Тайна строки

Под старой берёзой
в безмолвии ночи
сидела сова
между ветвей.
На пожелтевшей траве
дрожал лунный свет.
Ветер проходил
над тёмным полем,
и берёзовые листья
тихо шевелились во тьме.
Сова не двигалась.
Только иногда
поворачивала голову
к далёким полям.
Ночь густела.
Несколько листьев
упало на землю.
Я ушёл
от старой берёзы.
А перед рассветом
сова всё ещё сидела
на седой ветке.
И первый свет
коснулся поля
между строками ночи.



II
Хранящий след

У старой дороги
ветер качал траву.
Сквозь утренний туман
шёл волк.
Под лапами
темнела влажная земля.
За ним
оставался след.
Он шёл туда,
где тропа
терялась в полях.
Иногда останавливался
и слушал.
Ветер скользил
по траве,
касался камней
и уходил дальше.
Вдали
темнели деревья.
За ними
начинался старый путь.
Волк уходил в туман.
К вечеру
дорога стала пустой.
Только у старого камня
в мягкой земле
темнел
один след.



III
Память поля

Над старым полем
медленно тянулся туман.
На сухом стебле
сидела ворона.
Ржаная трава
тяжело клонилась
к земле.
Далеко
темнела дорога.
За дорогой
исчезал лес.
На краю поля
лежали скошенные травы,
и от них
ещё пахло летом.
Ворона смотрела
на пустую дорогу.
Солнце уходило
за лес.
Ветер задевал
сухие стебли
и уходил за поле.
Ворона
сидела неподвижно.
Над землёй
медленно темнело небо.
Потом ворона
взлетела над полем
и скрылась за лесом.
А над полем
ещё долго
держался запах
скошенной травы.

Не молчи

Сергею Александровичу Есенину

Мне говорили: тише, не спеши,
не всё, что видишь, нужно называть.
У каждой правды есть свои границы,
у каждого слова — своя печать.
Но как заставить поле стать немым,
когда над ним кричит весенний ветер?
Как приказать дороге быть прямой,
когда её не выдумали сверху?
Я не умею петь чужим голосом,
не научился кланяться строкою.
Пусть окрестят меня чужим для века —
я не отрекусь от поля, что взрастило.
И если время спросит: «Ты молчал?» —
я не отвечу именем и датой.
Пусть лучше будет слышен мой голос,
чем тишина, заверенная печатью.

 

Страница находится в стадии строительства.